Ездила вчера на иняз. Наконец-то меня настиг давно сулимый экспертами в пересечении границ культурный шок. Про километровые хвосты из машин, бензиновый воздух и людей, проходящих мучительно близко, вроде как-то и говорить неловко - ну я и не буду. Все-таки гораздо сильнее потряс меня факультет и мои удивительные одногруппницы. "Ну вот, явилась нам статистику портить", - сказали они мне, когда я, вся такая сияющая - я действительно была страшно рада их видеть после полугодового расставания - ввалилась во время перерыва в класс. Впрочем, не хором, за что им и спасибо. Сиять-то я, собственно, заявилась на французский - однако к концу занятия поводы вышли окончательно. После Монтерея, где работать приходилось по шестнадцать часов в сутки, беспечность в отношениях со временем, прежде умилявшая, оказывается, убивает: из сорока пяти минут пятнадцать не было преподавательницы, десять ушло на обсуждение пробки на Индире Ганди, а за оставшиеся двадцать с чудовищно медленной скоростью и комментариями вроде "ой, неужели угадала!" были прочитаны и переведены два десятка предложений - все та же прошлогодняя лексика, все те же ошибки, все те же глаголы. Как можно, содрогалась я, настолько не чувствовать его ход? Как можно успевать так мало? Зачем приходить на занятия и не заниматься? Почему я раньше это терпела? Не то чтобы я прежде не понимала, какой невероятной хуйней заняты тамошние сотрудники и студенты - но мне как-то удавалось отодвинуть от себя это ощущение и поверить в то, что коллективно возбуждаемая имитация деятельности на истинную познавательную активность ужасно похожа - и Бог мой, как жутко сейчас вспоминать о тех часах, сложившихся в месяцы, что я сама провела в этой имитации, в застывшей бензиновой трясине. В общем-то это ко многому в здешней жизни относится, не только к инязу, конечно. Ни одного дня, подумала я вчера, не хочу больше отдавать им по своей воле.