Пи
Стала считать, сколько раз я была в Питере, и насчитала примерно тринадцать. Сейчас это число кажется до смешного небольшим - при том, что там родилась и до старших классов школы жила мама, встретились и полжизни провели дед с бабушкой и по-прежнему обитают все наши родственники с той стороны, могла бы бывать и почаще. Так близко.

Что-то сейчас вспоминается такое туманное, волшебное - осенние каникулы класса третьего или четвертого, черная платформа Ленинградского вокзала, снежинки, особенно редкие в ноябре - и запах шпал и поездов, от которого я с тех пор неизменно теряю рассудок, квартира на улице Воскова с угловым балкончиком, газовое отопление, таз с водой, отшлифованные ледяные дорожки, по которым мы носились с братом и вопили на весь зоопарк; весенние каникулы в шестом, когда я с ответным визитом приехала к троюродной сестре, учившейся в питерском математическом лицее, и заразилась от нее идеей одноименных школ, год спустя воплотившейся, - а тогда мы ходили гулять по тающим окрестностям, в кооперативном магазине я купила себе розовый пластмассовый перстень, а она объясняла мне, что не может надеть свитер с шестиконечными звездами, потому что у них в школе есть учителя-антисемиты; несколько часов по дороге с Белого моря в Москву летом после поступления, беспорядочные блуждания по пригородам и два слайда с участниками тех прогулок, которые я хранила потом лет пять - а быть может, они и сейчас лежат где-то в ящике; зимние каникулы второго курса и та же самая квартира на Воскова, Андрей уже женат, я впервые в жизни решаюсь праздновать свой день рожденья, который случится вот-вот, сразу после возвращения в Москву, и Ира объясняет мне, где продается курица, как ее готовить, и отдает свое голубое платье - курицу я привезла с собой поездом; лето после четвертого курса, Воскова больше нет, Андрей с Ирой переехали на Пионерскую, от которой надо добираться чуть ли не полчаса на трамвае, и я скоропостижно решаю, что в Питере бесполезно ориентироваться по метро, потому что рядом с метро домов тут не строят, мы встречаем Дашку, то лето проведшую в Израиле, Пушкин-Павловск-Петродворец, слишком колючая трава, а потом еще Псков и пряничные Печоры; весна девяносто девятого, даже района теперь не вспомнить - кажется, как раз недавно я проколола уши, и мне нужна перекись; двухтысячный год, январь-февраль-март-май-июнь-июль, получается шесть; лето две тысячи третьего, концерт FSOL, две бессонных ночи подряд, какой-то другой формы небо, огромная река, прозвище, которое я придумала как раз тогда - на пляже у Петропавловки, Старая деревня, граффити с картинками из учебника по зоологии беспозвоночных - впрочем, в тот год у меня уже был дневничок.

В традициях обруганного мною когда-то, но сейчас восстановленного в своих правах Эльдара Александровича еду в Питер двадцать девятого, после пятилетнего перерыва, и в животе у меня, как выразились переводчики одного известного кино, перемещаются бабочки.